Кузнецов Алексей Викторович (alexzgr1970) wrote,
Кузнецов Алексей Викторович
alexzgr1970

Великий доктор с великой судьбой часть 2 заключительная

.....

«Кругом измученные, раненые мальчишки»

Я попала в эвакогоспиталь, челюстно-лицевой. Я не умела просто так работать, я же понимала: кругом измученные, раненые мальчишки. Я им всем очень помочь хотела. Совала нос во все щели.

Наш главный хирург всегда брал меня с собой на операцию, потому что я, хотя и была – подуй ветер и упаду, но могла выстоять и шесть, и восемь часов за операционным столом. И когда уже после всех страшных путешествий по фронту: мы под Курском были, и под Прохоровкой, и в Нежине — приехали в Киев, там было такое страшное месиво из крови и костей.

Я дни и ночи стояла не выходила из перевязочной и операционной. Когда мой начальник отделения заболел пневмонией — его поместили в госпиталь, а меня сделали начальником отделения. Мне был 21 год.

— А что с отцом стало?

— Отца осудили на семь лет. Но мама, которую как врача тоже выпустили раньше срока, добилась, чтобы и его отпустили. Позже они уехали к родственникам в Симферополь. Мама вообще чудом осталась жива. Она ведь сидела в Карлаге, около Караганды, это один из самых страшных лагерей был.

Вы представляете себе женщину, пожилую, ей уже было пятьдесят, после страшного пребывания в тюрьме и в колонии, раздетую, разутую, зимой – вышедшую за ворота тюрьмы? Другая бы умерла где-нибудь под забором. Ну а мама была удивительным человеком.

Ей дали прохожие кто валенки, кто старую шаль, кто старый полушубок, и она к этому времени уже знала, где мы находимся, я и отец, и пешком, потихоньку, почти год пробиралась к нам. Я к тому времени была уже на фронте. И знаете, отца не то чтобы выпустили. Его выбросили, и сказали маме: «Да кому нужна эта старая рванина». А ему было 49 лет. На вид ему можно было дать все восемьдесят.

Таких, как муж, я раньше не видела

Там, в Киеве, я познакомилась с мужем. Таких, как он я не видела раньше. Он был ленинградец тоже, это сразу как-то сблизило нас. Перед войной он защитил кандидатскую по психиатрии.

Сергей Федорович, мой супруг, до войны работал в институте имени Бехтерева. Через четыре дня после начала войны его уже мобилизовали. Он был очень добрый, удивительной внутренней чистоты человек.

Его назначили начальником медсанбата. А что это такое? Это он и несколько девочек-санитарок, которые были смертельно испуганы от того, что немцы шли волной.

Обстрелы не прекращались. Раненых была масса. Он не позволял санитаркам притаскивать раненых. Сам ходил и сам таскал раненых.

Еще до встречи со мной его контузило, позже началось воспаление спинного мозга, у него отнялись ноги. Но все же выкарабкался, в 1942 году его выписали.

После выписки – даже не знал куда идти. Спал на улице, доходило до того, что ел головастиков из луж.

Потом его мобилизовали и отправили уже в 1943 году в госпиталь, где лечили пленных немцев. Это были первые пленные полков Паулюса из-под Сталинграда. Их отправляли под Ташкент.

Сергей Федорович их не мог лечить, видел, какие ужасы они делали. И тогда, для того чтобы уйти, специально заразился тифом. И уже после того, как вылечился, его снова мобилизовали и отправили на фронт, врачом санитарного поезда, лечить уже наших солдат. Его поезд был товарный. Оперировать приходилось в жутких условиях. Были хорошие санитарные поезда, но их не хватало, и поэтому товарные вагоны тоже сделали санитарными, заваливали соломой и бросали туда раненых. А потом его направили в наш госпиталь, в Киеве.

Это была весна 1943-го года. Я помню, как он пришел к нам. Был яркий-яркий солнечный день в Киеве, масса цветов. Меня очень любили раненые, я же не отходила от них совершенно. Ни в каких романах я не участвовала, все знали, что ко мне подходить близко нельзя – укушу. И не лезли ко мне.

Подошел ко мне главный врач, позвал к окну и сказал: «Посмотри, какой нарядный Киев, и какой нарядный молодой человек идет по этому городу».

А Киев всегда был наряден. Хотя, когда мы только въехали в него, это было сплошное пожарище, горел Крещатик. Так вот, идет этот человек, на ноге палец из-под сапога вылезает, на плече разорвана гимнастерка, а он идет, ничего не видит, радуется весне. Он такой был.

Ну а мы познакомились с ним поближе, когда мне больные принесли громадный букет сирени. Я открываю двери кабинета, стоит Сергей Федорович, а лицо его в сирень опущено.

Я увидела, что это за человек, что он понимает цветы.

Тогда, в это страшное кровавое время, после всего, что я видела и испытала, встретить человека, который как я — увидел цветы – для меня это было совершенно неожиданно. И мы стали друг к другу приглядываться. Мне тогда было 24 года, а Сергею Федоровичу – 30.

«Сражения были за каждого ребенка с ДЦП, особенно с психиатрами»

Поженились мы в 1944 году. И буквально через месяц после этого у нас появилась двухлетняя дочка. Мы удочерили девочку. Где-то на юге, кажется в Молдавии, во время наступления солдаты нашли убитую женщину. Вокруг нее ползала и плакала девочка, по-русски она ничего не понимала, и она была сильно ранена в голову, у нее прямо дырка была в черепе. Она попала в наш госпиталь. Я ее выходила, назвала Светланой. Мы стали жить одной семьей.

Но все это кончилось плохо, потому что через полгода у Светы начался абсцесс головного мозга. Во время операции она умерла.

После войны мы вернулись в Ленинград. Квартира, в которой жила моя семья, разумеется, пропала. Мы зашли туда с Сергеем Федоровичем. Увидели, сидит старушка, а рядом с ней — три ребенка. Она так перепугалась: «Вы выгоните нас теперь, да?». Я говорю: «Что вы, бабушка, что вы!». Переглянулись мы с Сергеем Федоровичем и пошли обратно.

Жили в Бехтеревском институте, в лаборатории. Мама с папой к тому времени уехали к родственникам в Симферополь. Позже нам дали семиметровую комнату в коммуналке. Мы ее делили с сотрудником МВД.

В 1946 году у меня обнаружили туберкулез. И тут оказалось, что я – беременна.

Родилась девочка, но через два месяца она умерла. Я помню, как мы в трамвае везли на кладбище гробик крохотный.

Вскоре я опять забеременела. А туберкулез прогрессировал. Врачи сказали мужу, что если он меня не увезет из Ленинграда – я умру через месяц. И тут освободилось место зав. кафедрой в Симферополе. Муж подал документы, и его с руками и с ногами, что называется, забрали. Там сын и родился.

Чтобы не распалось легкое, мне нужно было делать срочную операцию. Ее мне сделал клинический ординатор, потому что я запретила говорить мужу, что я жена профессора, не хотела. Я никогда никуда без очереди не ходила. Мне противно это было до крайности.

К тому времени я уже кончила свою кандидатскую диссертацию. Я ее писала, сидя на матрасе. У нас в крохотной комнате помещался матрас, шкаф, письменный стол – за ним муж работал. А в кресле спал сын.

Позже, в одной из палат больницы я увидела мальчика лет пяти, как мой сын. У мальчика было жуткое ДЦП. Я в ужасе кинулась к главврачу: «Что это? Я войну прошла — такого не видела!»Потом вспомнились скупые лекции в институте на эту тему.

Больше всего меня поразила мама этого мальчика. Как она за него боролась, как любила по-настоящему, жертвенно. С тех пор моя жизнь изменилась. И я стала заниматься исключительно детьми с ДЦП.

Уже признанным врачом меня пригласили в Москву. И здесь на протяжении нескольких десятилетий у нас, с командой единомышленников, открывались клиники для детей с ДЦП по всему бывшему Cоюзу. Я забирала самых безнадежных детей из детских домов для детей-инвалидов и старалась сделать все, чтобы они смогли то, чего раньше не могли.

Был у меня мальчик, лежачий, он в самом тяжелом отделении ДДИ лежал. После года непрерывной реабилитации он пошел, потом – экстерном закончил школу. Позже занимался физикой.

Это не фантастика. Такие дети действительно были. И их было немало. И сражения были большие за каждого ребенка, особенно с психиатрами, которые легко ставили такие диагнозы как «олигфрения», «дебильность» детям, с которыми нужно было просто терпеливо заниматься.

Но что касается именно ДЦП, мало кто может обеспечить практически непрерывную дорогостоящую реабилитацию для ребенка. Месяц пропустишь – и все с нуля.

Марфо-Мариинская обитель – это мое сердце. Здесь в 2009 году открылся последний центр под моим кураторством для детей с ДЦП. Это мое большое утешение. В месте, созданном святой Великой Княгиней, спасают детей.

Что касается молодых врачей, которые приходили за моим одобрением и поддержкой в открытии клиник, я скажу так: не важно кто ты, будь ты хоть сапожник. Но если ты что-то придумал, что действительно помогает и действует – этому человеку нужно помочь. Я такому человеку руку протяну и поклонюсь. Потому что все может быть.

Важен человек. Человек, который умеет жалеть другого человека.

Любовь не может быть на словах. Протянуть обе руки, свою голову и свое сердце – вот это самое главное.


где взял



Tags: ВОВ память, Инвалидность, вечная память великие люди, дети, медицина, судьбы, упокой Господи
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments